Мать сказала сыну: не ссорься с женой – сдай меня в дом престарелых…

Утро первого дня Нового года в комнате дома престарелых было наполнено радостным ожиданием. В этот день обитательницы комнаты ждали в гости своих сыновей – те обещали навестить матерей по случаю праздника…

– Катя, – попросила “ходячую” Катю лежачая Маня. – Глянь в окошко, что там!

Кате не надо было объяснять, “что там” хотела бы увидеть Маня – понятное дело, идущего в гости к матери сыночка…

– Погоди, подруга, сейчас сбегаю! – отозвалась Катерина. Подвинула поближе стул, оперлась на него по крепче и пошаркала на своём “коне” к окошку.

– Ну что там, Маня… Солнышко светит, снег чистый-чистый… – сообщила подруга.

И подумала про себя: ” И дорога из города хорошо расчищена. По такой дороге мой Павлик на своей-то новой машине мигом примчится…”

Ей было будто немного совестно перед подругой, что у неё такой благополучный сын: сам на заводе инженером работает, жена – экономистом. Внучка, их дочь, учится в институте… Всё хорошо, не то, что у Маниного сына…

Старухи давно знали всё о жизни друг друга до мельчайших подробностей, а пересказывали свои истории снова и снова для того, чтобы не выветрилось что-нибудь важное из слабеющей памяти…

Катя давно рассказала Мане, что уехать из деревни в город её и её старика уговорил Павлик: тяжело, мол, мне к вам, старым, мотаться в вашу деревню каждый месяц. Легче будет за вами смотреть, если будем вместе жить. Да и квартиру побольше получим – ведь в коммуналке в одной комнате ютимся…

Особенно тяжело расставался с родным местом Катин покойный муж – вздыхал по ночам, кряхтел – да что делать, надо семье сына помочь – ведь сколько лет им ещё тесниться на 10 квадратах да с соседями унитаз да ванну делить!

А старик-то Катин участником войны был – как прописали его в комнату сына – мигом квартиру получили! Четырёхкомнатную! Сноха от счастья неделю слёзы лила – уж думали, умом тронулась.

И отдельную комнатку старикам выделили – живи и радуйся! Только радовался старик-то Катин недолго – через год умер. Да ведь давно известно – старое дерево не пересаживают…

– И как плохо, подруга, что старики враз вместе не умирают – уж больно тяжело старому человеку овдоветь! – рассказывала Катерина. – И я было за ним засобиралась – инсульт со мной сделался. Да, видно, не подошло ещё моё время – встала кое-как на ноги… Кое-как… Ходить за мной было всё же надо, ведь ни сготовить, не постирать-то я не могла…

Вот тут-то и стала моя сноха злиться да фыркать: дверями хлопает, посуду швыряет. Ссориться стала с Павликом, кричать плакать… Ну, конечно, за родной-то матерью ухаживать устают, а кто ей я-свекровь…

– Ну и говорю я сыну: “А отдай ты меня, Павлик, в дом престарелых. Какая мне, старухе, разница где доживать. А вам с женой ещё жить да жить – зачем её сердить…”

Вскипел было Павлик: ” Я ей покажу “сердиться!”…

Вздохнула Катерина, взяла припрятанную тряпку и взялась перед приходом гостей чистоту наводить: на пАголенках (так называют верхнюю часть валенок), ползком, протёрла пол, опираясь на стул, вытерла пыль с подоконника и тумбочек…

А у Мани совсем другое дело. У неё сын был непутёвый. Из тюрьмы она его ждала. Как раз перед Новым годом должны были его выпустить – вот и обещал сразу приехать.

– Ты не думай, Катя, что раз он сидит, так и человек совсем негодный – нет, просто так уж жизнь его сложилась – жена его сгубила, – рассказывала уже в который раз Маня. – Парнем он был жалостливым да честным, всем помочь старался… Привёз свою Женю с Дальнего Востока – он там в Армии служил. Продавщицей вмагазин она работать устроилась, да каждый вечер с работы свой “товар” носить стала.

Как ужин – так выпьют “для аппетиту”… Уж сколько раз говорила я им, что до добра такой “аппетит” никого ещё не доводил, только Женька всё смеялась: ” Как же – быть у воды и не напиться!”

– Вот и допились,- продолжала Маня. – С работу Женьку прогнали, а Саня мой уж к тому времени тоже не работал. Стали воровать. Сбились вместе с такими же в банду и рыскали по соседним деревням: где что добудут… Из моей-то избы уж давно вынесли всё, что им сгодилось. А уж пенсию свою как я на себе ни прятала – всё равно крали. От этого у меня ноги совсем отнялись, и попросилась я сама в дом престарелых…

Вот и посадили их за воровство. Только Саня-то мой, похоже, спохватился, одумался. В письмах прощения просит. Про Женьку ни слова – видно, один вернётся…

Женщины замолчали. Короткий январский денёк потускнел, скоро вечер… Может быть, забыли сынки про свои обещания, а может быть, что-то случилось, не дай Бог…

Когда совсем стемнело и старухи молча лежали на кроватях, в комнату вошла дежурная медсестра и спросила Маню: “Прохорова, у вашего сына шрам на щеке есть?”

Маня вздрогнула: “Есть! Что с ним, где он!”

– Да не беспокойтесь вы так! – ответила медсестра. Здесь он, в подвале, в котельной сидит. Пришёл обросший, в дырявых ботинках, в осенней одежонке, промёрз, от холода его колотит. Плачет: “Обещал к матери придти, да в таком виде показываться не буду – испугается!”

Маня в слезах схватила руку доброй вестницы и стала целовать: ” Наташенька, милая, вот возьми денег – накормите его, чайком горячим напоите!”

Наташа смущённо отдёрнула руку: “Ну что это вы руки-то мои слезами поливаете! Уж напоили чаем вашего сына, греется он! Завтра утром и к вам заявится.”

Маня счастливо всхлипнула. Взгляд её упал на подругу. Катерина лежала неподвижно, уткнувшись лицом в подушку. Маня испугалась: “Живая ли?” Окликнула подругу.

Катя вздрогнула – она тайком плакала. Маня облегчённо вздохнула: “Живая, слава Богу!”

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *